«…Из этой модулированной пары отсутствия и присутствия…и рождается та вселенная языкового смысла, в которой упорядочивается впоследствии вселенная вещей
Жак Лакан

Логостическая теория происхождения языка предполагала, что первое слово появилось задолго до появления человека. Изначально наличествовала такая система организации бытия, как хаос, и эта система была структурно изменена посредством силы божественного слова, которое затем сотворило самого человека.
По сути, идеи, постулируемые данной теорией, не далеки от постмодернистских представлений о мире, ибо чем является эффект означающего, как ни человеком, который стал таковым лишь после того, как им же самим ему было дано его имя. «Ветхий завет» в изложении концепции создания мира иллюстрирует нам все этапы истории жизни человека с момента его появления как означаемого и процесс становления его субъектности. С тех пор, как человек, нарекая (творя) все вокруг, перестал быть Богом, став Человеком по его образу и подобию, он, увидев свое отражение в зеркале и обнаружив себя нагим, утратил свой Рай – и ему пришлось покинуть Реальное. С трагедии обретения себя и потери бессмертия начинается жизнь субъекта, отсутствие которого было принесено в жертву во имя человечества. Язык как знаковая система явился сводом незыблемых законов, цель которого – удержать человечество в системе жизни. Речь, использующая его ресурсы, зависит от него и, что представляется само собой разумеющимся, если мы имеем в виду речь «нормальную», эти законы соблюдает.
Л. Витгенштейн осуществил попытку усовершенствовать представления о логике языка, поставив границы выражения мыслей и разместив их в поле языка: «Все то, что вообще может быть мыслимо, должно быть ясно мыслимо…Все то, что может быть сказано, должно быть ясно сказано… о чем невозможно говорить, о том следует молчать» [Витгенштейн. Логико-философский трактат]. Не будем вдаваться в глубокий анализ личности Витгенштейна, но мы видим, что его «Логико-философский трактат» стал квази-нормативом, утвердившим законы, и без того утвержденные языком. Открытие Витгенштейна является равносильным тому, как если бы была создана Конституция Конституции Украины как гарант ее конституционности для пущей в ней уверенности. Оно вряд ли что-нибудь глобально изменило в человечестве – тому, кто выражается и мыслит неясно, прочтение трактата ничем не поможет – но, дав автору возможность убедиться в прочности его места в Жизни, обусловленной пониманием и соблюдением жизненных законов, спасло его от самоубийства.
Однако нельзя недооценивать теоретическую значимость трактата для психоаналитика, работающего всегда в среде речи пациента. «Ускользаемость» речи, феноменальное свойство, на которое работают время и пространство, позволяет манифестировать не только «Я» субъекта [Ж.Делез. Логика смысла]. В ней – манифестация желания вернуть потерянный Рай и снова обрести бессмертие, разгромив правила и законы, сплетающиеся в сеть языка, накрывшего «всю реальность в ее совокупности» [Лакан. Психоз и другой], проявляющаяся в языковых алогичностях – будь то синтаксические ошибки, «авторские» неологизмы клиента или просто оговорки. Вместе с тем, будучи выражено, это желание идет рука под руку со страхом перед потерей себя и других, страхом перед встречей с Ничто и угрозой самому быть обращенным в Ничто. Здесь и проходит та самая граница между неврозом и психозом, на которой балансирует субъект эпохи постмодернизма, о которой говорил Лакан. Невротик всегда будет излечен психотерапевтом, ибо его страх потери себя гораздо сильнее стремления к Реальному, а невротический симптом изначально является просьбой ввернуть клиента в жизненную систему, что и сделает психоаналитик, но в новом порядке, – символическом, – дав возможность означить часть бесконечного Реального. Совсем иначе обстоит дело с больными психозом – перед их неспособностью к трансферу, тестированию реальности и прочим манипуляциям, связанным с означиванием, психоанализ оказывается бессильным. Зато религия, которую Фрейд называл массовым психозом, всегда с пониманием и симпатией относилась к психотическим индивидам – юродивым и «блаженным», обретшим свое отсутствие, еще формально присутствуя. Здесь и находится корень вражды между церковью и учением Фрейда: только в условиях всеобъемлющего психоза наступит Рай на земле, как бы богохульно это ни звучало, а психоанализ своим рационализмом укрепляет позиции «слабых» невротиков, снова и снова утягивая их, боящихся и сомневающихся, с подступов к воротам Рая.
Данный подход не ставит перед собой задачи примирить враждующие стороны или доказать неправоту какой-либо из них – это, с одной стороны, невозможно, с другой – бессмысленно, так как каждая составляет совершенно особую систему координат, и друг с другом они не соотносимы.
С другой стороны, мы не должны упускать из виду обе эти системы, т.к. человек так же является своеобразным отражением этих боевых действий в миниатюре, как молекула и связи ее атомов отражает принципы связи небесных тел в звездных системах.
Психоаналитики всегда почему-то забывают о том факте, что всякая их объяснительная модель – будь то стремление к власти, если психоаналитик – приверженец теории Адлера, или Эдипов комплекс для последователя Фрейда, – являлась и будет являться ничем иным, как только объяснительной моделью, более или менее удачно пригнанною под ту или иную проблемную ситуацию [Юнг. Воля к власти…]. Истина же, как всегда, остается «где-то там».»
З.Ы.: Итого имеем вывод: принцип ренлигии – No Racio. Принцип психоанализа – осознание. Одно легко хакнуть другим – только вот смысл? :)